домашняя страница литературного клуба о сети участники сообщества события сети FAQ
входрегистрация


"Зоя Мастер"

Зоя Мастер

  (писатель, Денвер)

 

контакты       события сайта

кто в сетипосты

как создать сеть контактов с журналистами, СМИ, читателями
















администратор социальной сети для журналистов
редакция социальной сети для журналистов


masterтекстыпроза


Концерт для Гретхен

(продолжение)

В 

5.

С детства нас с братом приучали заканчивать начатое дело: дочитывать книжку, даже если она скучна и плохо написана, решать задачку на встречное движение пока не сойдется с ответом, доедать все, что положили в тарелку. До середины жизни я верил, что только так и правильно жить, что именно постоянное насилие над собой может привести к достижению цели. С годами я в этом засомневался. Но было поздно – лучшие годы оказались позади, и то, что в молодости могло принести удовольствие, сейчас уже не имело смысла. То, на что было потрачено столько времени и сил, оказалось не столь уж важным и необходимым. Например, женитьба на Грете. Если я и женился по любви, то по остывающей. Да, я уже тогда понимал, что мое мальчишеское обожание было надломлено некоторым разочарованием от сыгранной Гретой фальшивой ноты и затем появлением ребенка, но я женился – по инерции. Я не умел останавливаться или менять цель на полдороги.
Каждый раз глядя на Наташу, я видел ее сходство с Сережей: те же светлые кудрявые волосики, вечно румяные, вспотевшие щечки. Так же, как ее отец, она была добродушна, всем улыбалась, и даже смеялась, как он – будто захлебываясь. Впервые я увидел её будучи студентом. Я шел на занятия через парк, а Грета сидела на скамейке и жмурилась, подставив лицо июньскому солнцу. Рядом на траве стояла маленькая белобрысая девочка – полуголая, в маечке, - и писала. Прозрачные струйки стекали по ее пухлым кривоватым ножкам, а она беспомощно улыбалась. Я почему-то вспомнил об упавшем на мой балкон голубе, которого несколько месяцев безуспешно выхаживал. Я насильно его кормил, перевязывал крыло, а он умер, и, вернувшись с какого-то позднего концерта, я застал его уже окоченевшим. До сих пор не могу себе объяснить связь между дохлой птицей и обмочившимся ребенком, но именно в тот момент, я простил Грете измену, о которой она, естественно, не подозревала.
- Мамаша, у вас ребенок описался, - сказал я ей.
- Я знаю. Спасибо. – ответила она.
Солнечные лучи окрасили её волосы в рыжеватый цвет.
Я часто завидовал невозмутимости Греты, умению скрывать эмоции. Иногда я нарочно пытался её задеть, обидеть, вывести из себя, но она лишь медленно подрагивала своими мраморными веками и пристально смотрела на меня – спокойно и недоуменно, как тогда, в детстве. – Мальчик, ты что, потерялся?
Да, я искал себя, пытался понять, обладаю ли талантом, позволяющим быть замеченным, узнаваемым, знаменитым, и пришел к неутешительному выводу – серьезная музыка нужна единицам, а талант – вовсе не гарантия успеха, особенно у женщин. Много лет спустя, уже разведясь с Гретой, я вновь и вновь убеждался в женской меркантильности, неспособности принять творческого человека таким, какой он есть.
Моя теща, поначалу, была рада замужеству дочери, но в душе не одобряла невыгодную для Греты разницу в возрасте. Тем не менее, она искренне старалась выказать свое расположение, награждая меня несколько двусмысленными комплиментами.
- Ничего-ничего, - приговаривала она, заботливо наливая наваристый борщ в мою тарелку, - смотри, как быстро ты лысеешь. Вот и выглядишь старше своего возраста. Да и очки не молодят. Конечно, постоянно ковыряться в нотках – тут и ослепнуть недолго. Ничего-ничего, очки, они солидность придают. А вот Греточка у нас молодо смотрится, порода такая.
Я давился борщом, а она продолжала, - Чем успешнее муж, тем моложавее жена.
- Мама, ты о чем? – Грета непонимающе распахивала глаза.
- Ну, как же. Чем больше муж зарабатывает, тем меньше морщинок у жены, потому что не считает каждую копейку. Что нужно – купит и себе, и ребенку, и в дом. Хороший муж, он об этом в первую очередь думает.
- Это вы в мой адрес камни кидаете? - не выдерживал я.
- Ну, зачем сразу камни? Мы же одна семья. Кто правду скажет, если не я? Вот почему бы тебе песни не писать? За них, я слышала, платят побольше, чем за симфонии да оперы всякие. Я и сама серьезную музыку люблю - Греточка приучила. Но ведь мог бы для заработка чего-то попроще сочинить? Смотри, эстрадный композитор..., забыла фамилию, ну, он еще песню эту, апрель-капель написал, её по радио крутят целыми днями, – на какой машине шикарной разъезжает, а ты всю одежду пообтирал в автобусах. Разве это справедливо?
Вкусная еда располагает к миролюбию, ощущение сытости делает человека ленивым, ему не хочется ссориться, выяснять отношения. Я ел борщ, закусывал хлебом домашней выпечки и терпел. Позже я назвал этот день – днем терпимости.
Не заладилось с утра, когда в Союзе композиторов мне отказали в путевке в Дом творчества. Секретарша, милая одинокая женщина, с которой у меня сохранялись более чем близкие отношения еще с холостяцких времен, рассказала, что путевку отдали музыковеду Вексману, этому самодовольному гусю. В тот же день я встретил его перед заседанием. Он шел, как всегда загребая ногами внутрь, задрав голову, обрамленную полувеночком седого, старческого пуха. Застыв на одной ноге и отставив другую, как цапля на болоте, он оглядел зал. Когда его взгляд уткнулся в меня, я подошел к нему и спросил: « И не стыдно вам, Семен Яковлевич, чужое брать? Зачем вам Дом творчества, если вы сами ничего не творите? Вы свои статейки и книжки можете дома на кухне писать».
- А вы хотите сказать, что творите? Да уж, натворили в последней симфонии – особенно во второй части, помните, где у вас гобой, как мартовский кот мяукает. А если еще убрать эту оригинальную оркестровочку, то обнаруживается сильное сходство с темой одного весьма известного композитора – не будем называть его имени – вы и так меня поняли. Впрочем, если вы настаиваете, я могу его обозначить в статье, которую как раз собираюсь писать в Доме творчества.
Он прошел в зал, намеренно задев меня своим вздутым портфелем, а я все заседание ловил на себе насмешливые взгляды коллег и мучился, физически ощущая бродившую где-то под сердцем желчь.
На заседании хвалили выскочку Трухина, хотя все знали, что инструментовки за него делает кто угодно, даже студенты. Но Трухин – племянник министра культуры, и это тоже всем известно. О том, что мой цикл романсов получил одобрение самого Хренникова, не было сказано ни слова. До вечера я тесно общался с секретаршей Танечкой, единственным сочувствующим мне человеком, а потом поехал к теще – Грета уже несколько дней жила у нее, объясняя это необходимостью ухаживать за больным отцом.
Я не был голоден – Татьяна нажарила сырников – но отказаться от тещиного борща было бы глупо. Готовила она невероятно вкусно – жаль, Грета не унаследовала её таланта, хотя поесть любила. И вот я сидел за столом и слушал обычный набор тещиных жалоб – лекарства дорогие, врачи ничего хорошего не обещают, в квартире требуется ремонт, мебель новую не мешает купить – эта разваливается, Наташеньке нужна шубка, да и Грета пообносилась.
Теща ждала реакции, а я молча ел горячий борщ цвета гнилой вишни.
- Вот сколько авторских ты получил за свою симфонию? – не выдержала она. – Небось, копейки. А эстрадникам, которых ты так презираешь, за каждое ресторанное исполнение платят. Тут на кооператив накапает, там на манто жене.
- А то, что моя симфония, над которой я год работал, посвящена моей жене, вашей дочери – для вас что-то значит?! – Я бросил ложку на стол, и она, отскочив, упала на пол, по траектории забрызгав вышитую руками тещи скатерть.
- Что? Ты подарил своей жене симфонию?!! – завопила она, и её круглое лицо с аккуратными круглыми ушками за щеками, стало похожим на сдвоенный вишневый вареник. – Да на черта ей твоя симфония! Лучше бы ты подарил ей сережки. Бриллиантовые! Или хотя бы жемчужные.
- Невежественная вы женщина. Мещанка! Бетховен, Чайковский тоже посвящали женщинам свои произведения, и это было для них дороже золотых цацок. Кто бы вообще помнил их имена, если бы не посвященная им музыка?
- Так ты же не Чайковский, - выкрикнула она мне в лицо. Ты – Симкин! Чувствуешь разницу?
Когда Грета выбежала из комнаты, я уже был в прихожей. Она пыталась меня удержать, но я не собирался разменивать свой талант на мещанские ценности. Нельзя достичь цели, глядя себе под ноги. А Грета со своей семьёй становилась препятствием, балластом. И я ушел.


6.

Артур ушел, хлопнув дверью, и никто не побежал вслед. Стоя на кухне, я смотрела, как он брел, огибая лужи. Лица его из подвального окна не было видно; походка близорукого человека - полусогнутые ноги, сгорбленные плечи. Таким я его запомнила.
Через много лет, став женой Сережи и переехав в Москву, я увидела Артура на фестивале «Московская осень». Исполнялась его симфония, а потом он вышел на сцену – совсем другой походкой – и стоял там долго, дольше, чем того требовала ситуация. Я подумала, что в моменты счастья человек невероятно меняется. И Артур, с букетом в руках, купающийся в аплодисментах и признании публики, пожимающий руку дирижеру, был человеком, вымечтавшим свое будущее. Словно прочитав мои мысли, Сережа сказал: « Вы не смогли ужиться, потому что для тебя музыка – только профессия, а для него – все. Если бы ты захотела это понять, то приняла бы его со всеми странностями и недостатками». Но существовала еще одна причина: когда на меня смотрел Сережа, я чувствовала себя желанной, и мне хотелось раздеться. Во взгляде Артура было собачье обожание и похоть, от которого хотелось защититься, застегнувшись на все пуговицы.
В наш с ним первый и единственный совместный отпуск мы поехали в Кисловодск. Июль оказался дождливым и холодным. Я чувствовала себя неуютно, мерзла и скучала, но Артур наслаждался всем и особенно природой. В один из дней, по дороге к источнику, он сорвал примятую чьим-то каблуком ромашку, сунул её мне под нос и сказал: «Невероятно, как эти незатейливые лепестки любят жизнь. Самая яркая красота – незаметная. Люди топчут её, а потом жалуются на серость и однообразие мира». Он приходил в экзальтацию от любой мелочи – например от того, что лежал в той же нарзанной ванне под номером пять, в которой в 1915 году отмокал Фёдор Шаляпин – но так же легко впадал в уныние от чьего-то недоброго слова или взгляда. И вот эта ранимость в сочетании с цинизмом и нездоровой тягой к женскому телу меня раздражала и отталкивала. Там же в санатории, в ожидании процедуры, мы увидели сидящую напротив девочку лет одиннадцати. У нее было славное, открытое личико. Светлое ситцевое платьице, едва прикрывающее коленки, крепко обтягивало её неоформившуюся фигурку.
И вся она была необыкновенно нежная и солнечная, чем и обращала на себя внимание. Я любовалась ею и думала о Наташеньке. А потом девочка внезапно смутилась, покраснела и сдвинула коленки. Я посмотрела на сидящего рядом Артура и перехватила его похотливый взгляд. Именно тогда я решила, что рано или поздно нам придется расстаться.
Но Артур об этом не догадывался, и потому возненавидел мою маму, именно её считая причиной развода. А она жалела о том кухонном скандале, особенно, когда от Сережи ушла жена, и он переехал ко мне. Если для Артура мама готовила его любимый борщ и котлеты по-киевски, то при появлении Сережи она уходила к себе и демонстративно включала телевизор, бормоча: «Интересно, где он был, когда ребенок в нем нуждался? А теперь осчастливил, пришел на все готовое и принес с собой свою расхристанную жизнь». Через некоторое время Сереже удалось найти работу в Москве, и мы все, сделав сложный квартирный обмен, переехали. Папы уже не было в живых, Наташа училась в Новосибирске, а маме пришлось поселиться с нами. Она вышла на пенсию, но сидеть дома не хотела и устроилась подрабатывать в больничную столовую на Шаболовке. Я преподавала в музыкальной школе неподалеку и заходила за мамой по дороге домой, - ей уже было трудно ходить.
- Знаешь, Грета, - говорила она, - оказывается, душевнобольные гораздо доброжелательнее и вежливее нормальных. К ним, конечно, привыкнуть нужно.
А я поняла - мы их считаем ненормальными и потому разговариваем снисходительно, дескать, ты же дурак, что с тебя взять. А они точно так же принимают нас за ненормальных – потому улыбаются в ответ. И смотрят все равно в себя, потому что окружающие им неинтересны.
Недавно мама рассказала, как к ней подошел пожилой, очень близорукий человек и попросил передать повару не добавлять уксус в борщ.
- Вы здесь борщ варить вообще не умеете, - сказал он укоризненно. – Вот я знал женщину, тещу мою бывшую, её борщ до сих пор мне снится по ночам, и я просыпаюсь, обливаясь слюной.
Он захихикал, и мама узнала в нем Артура.


7.

При всей моей антипатии к Вексману, я не мог не признать его эрудицию и чувство юмора. Как-то, встретив меня в консерватории – мы оба сидели в экзаменационной комиссии – он сказал: « Вот вы, молодой человек, все стремитесь сделать карьеру, даете волю амбициям, распихиваете локтями конкурентов. Вы уже старший преподаватель. Наверняка хотите стать доцентом, потом академиком? Ну, допустим, воплотите вы эту мечту в реальность. А потом что? Знаете, о чем мечтает достигший всех почестей академик? О том времени, когда он был молодым и неизвестным, но зато его желудок работал регулярно. Вот такая низменная правда жизни.»
Каждый раз, оказываясь в больнице, я невольно вспоминаю его слова. Вот и сейчас медсестра поинтересовалась, принял ли я слабительное перед процедурой. А сама, даже не дослушав ответ, уже тычет иглу в вену и опять не попадает, и снова хладнокровно втыкает её, нисколько не смущаясь причиняемой мне боли. А ведь это не какая-то провинциальная, а столичная лечебница, санаторное отделение клиники неврозов. Я люблю капельницы, с нетерпением жду момента, когда прозрачная жидкость начинает двигаться в прозрачном тросике, с каждой каплей вытесняя тревогу и страх. Не знаю, что мне вводят, но всю ночь я сплю, а днем нахожусь в приятной полудреме. Мне так хорошо и спокойно, что возникает желание пребывать в этом состоянии всегда, не возвращаясь в ежедневную суету внебольничной жизни.
Последние тридцать лет – это пребывание в однокомнатной квартирке в районе станции Аэропорт. После переезда в Москву и пятилетнего кочевания по общежитиям и съемным квартирам, она показалась мне желанным прибежищем. Так, наверное, радовался Колумб, увидевший полоску земли после многомесячных скитаний. Правда, при ближайшем рассмотрении, эта земля оказалась не Индией, а кучкой островов без намека на бесценные пряности, но поначалу радость обретения затмевала разочарование от несоответствия достижения и затраченных на него усилий.
Не ожидая лифта, я, на одном дыхании, взбегал на свой этаж, открывал дверь и упивался тишиной, нарушаемой только гулом полупустого холодильника и воркованием голубей над балконом. Я не особенно занимался благоустройством квартиры: во-первых, потому что проводил много времени вне дома, а во-вторых, потому, что откладывал деньги на черный день. А потом рынок обвалился, и все сбережения превратились в ничто. Мать Греты, эта меркантильная женщина, оказалась права дважды: во-первых, симфоническая музыка не приносила практически никаких доходов, а во-вторых, я действительно быстро старел. Болезни не уходили, а становились хроническими. К камням в почках добавилась катаракта, затем началась стенокардия, приведшая к инфаркту. Но самым неожиданным и неприятным стало частое состояние тревоги, еще более провоцирующее и усиливающее симптомы всех моих болячек. На сеансе гипноза у профессора Синявского выяснилась истинная причина нервного сбоя, от которого я уже никогда не смог избавиться.
В то декабрьское утро я прогуливался вокруг санатория, где восстанавливался после инфаркта. Я не люблю холодов, но подмосковная природа необычайно хороша именно зимой. Высокие сосны, распластанные на снегу ветви елей, всё это сочетание строгой белизны, сумрачности деревьев и прозрачности воздуха всегда настраивало меня на философский лад, а какая-нибудь нахохлившаяся птичка или застрявшая в сугробе шишка могли привести в состояние восторга и умиления.
После столовского воздуха, насыщенного парами каши и общепитовского чая, на улице дышалось необыкновенно хорошо. Я шел по аллее к лесу. Внезапно, в тишину, нарушаемую только скрипом моих шагов, ворвалось собачье рычание. Я повернул голову и увидел лохматую собаку, злобно грызущую что-то у стоящей неподалеку скамьи. Она мотала головой, и это что-то свисало из её пасти и тоже моталось. А какие-то разорванные, недогрызенные кусочки падали на снег и пачкали его, оставляя кровянистые разводы. Я закричал, схватил первую попавшуюся палку и запустил ею в собачью спину. Собака отбежала – то ли испугавшись, то ли насытившись, а я стоял, вмерзнув в наст – и не решался подойти поближе.
С сосны соскользнула белка и, метя серым хвостом, подбежала к бурой, с остатками шерсти, кучке. Потом начала метаться, застыла на минуту, и судорожно стала собирать передними лапками кусочки месива. Она оттаскивала их в сторону и зарывала под развесистым кустом. Белка продолжала носиться взад и вперед не больше десяти минут, но мне показалось, что этому не будет конца. Меня затошнило. Я прислонился к спинке заснеженной скамьи и стоял, не двигаясь, пока снова не ощутил биение своего остановившегося сердца.
До обеда я сидел в комнате, переписывая с черновиков струнный квартет. Черные ноты разбегались на бумаге, как собачьи следы на снегу. Не отдавая себе отчета, я заменял благозвучные аккорды на диссонансы пока гармония репризы не изменилась до неузнаваемости. От усталости слезились глаза и болела голова. Я прилег, но почувствовал, что мне нельзя оставаться одному и пошел в столовую.
Разносили обед. Я пододвинул к себе компот из сухофруктов и зачем-то стал помешивать его ложечкой. Она стучала о края стакана, компот пролился на белую скатерть.
- Что вы здесь гадите? Поаккуратнее нельзя? – сделала мне замечание официантка. – А еще творческая интеллигенция называется.
Я не ответил – по двору, опустив мослатую голову, бежала та самя лохматая собака.
- И правда, - с укором сказала моя соседка по столику, пышнотелая дама, складчатую шею которой обхватывала массивная, похожая на собачью, серебряная цепь, - только сели покушать, а уже грязно, неприятно.
Я посмотрел в её тарелку, где лежали обглоданные перепоночки куриного жаркого, и почувствовал нестерпимую тошноту, как утром, когда смотрел на растерзанного бельчонка. Моему оперированному сердцу стало не хватать воздуха. Последнее, что я запомнил, было возмущенно-испуганное лицо пухлой дамы и свесившаяся на мой лоб серебряная, в крупных кольцах, цепь.
По мнению профессора Синявского, именно тот, вполне прозаичный эпизод из жизни животных, повлиял на мою впечатлительную натуру столь нежелательным образом. Я уехал из санатория вечером того же злополучного дня, но с тех пор панические, тревожные состояния подстерегают меня с постоянством ненавистной, но верной женщины, с которой только смерть в состоянии разлучить.
Я стараюсь лечь в стационар при каждом удобном случае. Мне там спокойнее. Не надо думать о бытовых проблемах: готовке, уборке, передвижении по городу. Квартирка, в которой я провел столько приятных, плодотворных лет, стала ненавистной из-за новых соседей-жлобов, которыми полнится этот мир. Сверху доносится постоянный глухой стук – долгими дождливыми вечерами мне начинает казаться, что там заколачивают гробы. А внизу поселилась семья алкоголиков, от воплей которых невозможно уснуть. Конечно, здесь, в больнице, тоже хватает идиотов, но в нашем отделении не лежат сумасшедшие. Тут, в основном, или люди с хрупкой психикой, или слабоумные. Но последних почти не выпускают из палат. Хотя вчера один проник в мою комнату. Я обнаружил его роющимся в тумбочке и испугался, что он прольет кисель на оставленный сверху клавир моего концерта. Но он только спросил, где улица Неглинная. Я указал на дверь, и он, вежливо поблагодарив, вышел. Тут еще бродит один старик – на вид ему дет девяносто – он постоянно спрашивает, который час. Мне кажется, в таком возрасте это уже не имеет значения, если только кто-то сверху не сообщил ему точную дату ухода в мир иной, и теперь он сверяет оставшееся ему время. Его спокойствие и отрешенность поразительны. Видимо, он завершил земные дела и смирился с неизбежным. И это еще раз подтверждает мою догадку – простому, нетворческому человеку легче прожить жизнь, в которой, может, и не было взлетов, но не было и терзаний, падений и вечной неудовлетворенности собой. Соответственно, и расстаться с такой жизнью легче, потому что нет ощущения невостребованности таланта, не мучает осознание ошибочно избранного пути. И чтобы не думать об этом, я продолжаю сочинять, хотя уже пять лет мои новые произведения не покупают, прежние – не исполняют. А я знаю, что пишу лучше, чем в молодости, потому что музыкальную мысль рождают боль и страдания, которых сейчас у меня больше, чем достаточно. И красота.
Вчера вечером я вышел во двор – санитарка попросила вынести ведро с мусором. Я спустился по цементным ступенькам, толкнул дверь и замер – во все небо над городом полыхал закат. Крыши унылых, серых зданий отсвечивали оранжевым пламенем, а плывущие в этом зареве облака светились изнутри и непрерывно меняли очертания. И я понял, как инструментовать заключительную часть концерта. Я слышал зовущую тему флейты, вздохи виолончелей и аскетичный шелест ударных.
На скамье, видимо ожидая кого-то, сидела женщина. Что-то в её позе, наклоне головы напоминало Грету, но моя близорукость и катаракта мешали разглядеть её лицо. Она подняла голову и, глядя на заходящее солнце, сощурилась. Из дверей, прихрамывая и тяжело переставляя опухшие ноги, вышла старушка – иногда она работала у нас на раздаче. Женщина поднялась ей навстречу, взяла под руку, и, опираясь друг на дружку, они медленно пошли к троллейбусной остановке.
Опорожнив мусорное ведро, я поднялся в палату. Под матрацем, спрятанный от неожиданных гостей, лежал клавир концерта для флейты с оркестром. Посвящается Гретхен – написал я на титульном листе.
Завтра меня выписывают – лечащий врач считает, что я вполне смогу обходиться без стационарного лечения.
- Ваше лекарство – это музыка, - сказал он.
И я не стал с ним спорить, потому что даже себе самому боюсь признаться в том, что музыка меня предала. А я, не простив, так и не научился без нее жить.


В 

В 
В  master (писатель, Денвер)
26.05.13
В 
В В В В В В написать автору В В В В В В В В комментировать
















тексты   
 



активные сообщества, в которых участвует master





Искать информацию


новости сети
избранное участниками
рекомендуют читать

книги для журналистов

Проекты

Журнал "Современный русский"
читательские клубы газет и журналов
Санкт-Петербург Кишинёв Киев Москва

адрес для контактовЛаборатория проектов